no4naya_reka (no4naya_reka) wrote,
no4naya_reka
no4naya_reka

Categories:

Нездешние симптомы

.
Наконец-то закончила текст, который вертелся во мне аж с декабря. К сожалению, пока не понимаю, как совместить кат с курсивом. Курсив тут нужен, да...
.



НЕЗДЕШНИЕ СИМПТОМЫ

---------------------------------------------
Все имена действующих лиц – изменены.




В ту пятницу Мастер, как обычно, расставлял симптомы. Обычно бывает шесть-восемь работ в день, они разной степени плотности, разнится и их экзистенциальный накал. Помещение давно уже тесновато для такой большой группы. И наблюдателям, и заместителям, и клиентам не особенно в нем удобно, – однако в силу известной инерции группа все еще собирается здесь. Мы приходим работать, с готовностью терпеть некоторые неудобства и усеивать тетрадь полезными заметками. Культурный шок от метода остался позади. Звонкие работы перемежаются вязкими. Трудимся. Повышаем квалификацию.

Но в драматургию этого декабрьского дня явно вмешался кто-то невидимый.



***
Люся, трудноопределимый возраст 30-40 лет. Запрос: головная боль. Уточнение запроса в интервью: одиночество. Дополнительно к запросу: головная боль у мамы. Родители все время бурно ссорятся. Есть старший брат. В маминой медицинской карте записано, что Люся – от третьей беременности.

Ставят Люсю и ее Одиночество. Одиночество ведет себя как старшая сестра. «Младший ребенок не может устроить свою судьбу, пока это не сделают двое старших». Ставят маму. Одиночество перебирается в объятия мамы. Ей же нужно отдать и ответственность. Но ведь важно абортированную сестру принять в свое сердце! Как-то Люся, похоже, не хочет этого делать. А зря…

Знакомый сюжет, знакомое развитие сюжета. Расстановка движется шаг за шагом. В который раз отмечаю, что перевод половины формул с немецкого на русский – слабоват. «Смотри на мою жизнь с одобрением» – тут что-то не то, но вытягивать это в полновесное звучание нет ни желания, ни сил (и так ведь работает). Действие тащится без боли, без энергии. В меня вползает странное ощущение безысходного равновесия: здесь два в одном на тяжелых чашках весов. Совершенно обесточенная женщина одинаково вяло тянет бессознательное обязательство перед абортированной сестрой – и бессознательное от этого раздражение. Из юности прямиком в старость, минуя период женского расцвета. Быть может, расстановка удастся. Заранее неизвестно. Впрочем, как и всегда.



***
Валерий, 49 лет. Запрос: скачки веса. Уточнение запроса: циклы взлетов и падений: «все построю – семью, квартиру, бизнес, – потом затоскую и все разрушу, начинаю тупить, глядеть в телевизор». Несколько жен и шестеро детей. Хочется всех собрать, всем помочь!

Ставят заместителя Валерия и его Переедание. Требуется еще Тревога. Потом Вторая Тревога. Так хочется, чтобы они были ближе, рядом! Но они тихонько отползают на прежние позиции, образуя строжайше правильный треугольник. Это дед Валерия и две женщины: законная жена и любовница, бабушка Валерия. Дед прибыл в тот город ревизором, в командировку, и сердце ее покорил в одночасье. Женщину с ребенком потом уговаривал переехать к нему в Москву: «с женой развестись не смогу, но полностью вас обеспечу». Еврейский человек, оставить вдалеке своего ребенка ему было и вправду тяжко. Собрать бы всех в один дом! Накормить! Защитить… Ставят для этих мужчин Судьбу и Судьбу, глаза в глаза. Судьба Валерия – переполняется, машет крыльями: «там что-то разладилось, и я вышла из берегов». Потом успокаивается и входит в русло, когда Валерий со слезами на глазах склоняется перед дедом.

А дальше объявляют перерыв на чай. Заместительница бабушки, неприметная светленькая женщина забывает о своей чашке: «говорю вам, я была беременная, вот-вот начнутся схватки!». Девы и жены, вдовы и сироты, все обступают Валерия и говорят, говорят… Побыть рядом, послушать голос, поглядеть в глаза… Ну вот, а женские журналы все твердят доверчивым читательницам, как важно быть законной женою дражайшего супруга. Зашли бы на огонек, поглядели, что на самом деле важно…



***
Лена, 35-40 лет. Запрос: две левосторонних поясничных грыжи, перспектива операции. С ранней юности проблемы со щитовидной железой, живет на гормонах. Интервью: в семье все инвалиды. Дед был контужен на войне, бабушка умерла от лейкемии, старший дядя Лены во младенчестве захлебнулся молоком, второй дядя умер от алкоголизма, мать умерла от болезни сердца, у отца рак мозга, сама Лена с трудом передвигается. Все за что-то тяжко платят.

Генограмма Лены вся сплошь исчеркана красным – ни одного окошка надежде не оставлено. Я видела несколько прежних ее расстановок у других терапевтов. Лена стояла на страже семейных ужасов, как часовой. Система по крупицам, по чуть-чуть выдавала причины происходящего, но Лену из своих цепких лап не отпускала. Что-то огромное продолжало оставаться за кадром. Лена отлеживалась и через несколько месяцев снова приезжала на расстановку. Рассказывала нежным голосом, что света в тоннеле совсем не видно. На последней расстановке Жизнь Лены стояла на цыпочках, и я смотрела, не отрываясь, как балетно пружинят ее щиколотки. А Лена все никак не могла пойти ей навстречу: часовые с места не сходят, нет, ни при каких обстоятельствах.

Сегодня Лена приехала к Мастеру. И он принимает решение расставлять Чудо – собственно, ничего другого ему и не остается.

«Представь себе: однажды утром ты проснулась и понимаешь, что произошло чудо – ты можешь свободно двигаться, больше нет ни боли, ни тяжести. Как это будет?» Лена, сразу, как давно решенное: «Я стану драматической актрисой!». Группа оживляется. Ну, ведь это забавно, когда из тяжелого неповоротливого тела голос-колокольчик без тени смущения произносит: «Да, драматической актрисой! И еще я создам семью – это моя давняя мечта!».

Но Мастеру этого недостаточно: ведь чудо – это вся полнота чуда. «И что – ты хотела бы родить ребенка?». «Нет, с моими болезнями это слишком рискованно…». «Знаешь, рождение новой жизни – это всегда риск, и без болезней – тоже. Ведь наша с тобой сегодняшняя работа может и не удаться. Что, если начать жить прямо сейчас? Вот так, как оно есть, не дожидаясь выздоровления?».

Не знаю, как детеныш – а драматическая студия будет точно! Я вижу, как призрак сцены со всем накалом драматических страстей вздымается в Лене, вместе с пониманием, что этому даже инвалидное кресло не помехой! Нет, ну ведь правда?!

Ставят только заместительницу Лены. Долго и медленно крутится вправо, снова, снова вправо. Страх. Ставят мужчину позади справа. Он хочет истязать ее, заломить руки к ногам и стянуть веревкой, чтобы она мучилась. «Кто это может быть, Лена?». Все тот же голос-колокольчик: «Мы жили с мамой и дядей в одной квартире, и он очень злился, что я родилась. Он говорил, что если бы меня не было, то маму было бы легко убрать, и квартира досталась бы ему. А еще однажды его сын, мой двоюродный брат, человека мучил. На нем пять ножевых ранений было, и брат плясал на нем, прямо в ботинках».

«Это – не причина, это – следствие»…

Ставят мать Лены: энергия убийцы. Агрессивно наступает на мужчину, изгоняет его: «Башку оторву!» «А я тогда ей (ребенку) башку оторву!». Вытеснив дядю из комнаты, мать ослабевает: поясница, колени, ступни (все Ленины симптомы), сердце. Ложится как жертва, раздавлена (танком?), раскалывается голова, трещат кости, корчится. «Дедушка на войне был танкистом?». Нежно, хрустально: «Нет, автоматчиком».

Дядя возвращается в комнату, хочет все увиденное закрыть, скрыть. Это – тайна, а тайны система охраняет с особой жестокостью. Тут Лена внезапно вспоминает, что дедов брат «родился полоумным, в эпидемию умер».

Ставят еще несколько фигур – и места для сомнений практически не остается. Умалишенный подросток, позор семьи. Во время эпидемии связан (руки к ногам), брошен в яму с тифозными трупами, зарыт живьем. Землю родичи, похоже, ровняли трактором. Над этой могилой заместительница Лены и встает как часовой. Прочие участники с облегчением отходят в сторону: вот кому надо быть крайним, тот пусть и стоит!

Мастер заглядывает в огромные Ленины глаза: да, теперь понятно, почему драматическая актриса. Все прочее тускнеет и блекнет на фоне густого семейного ужаса. Он еще немного шаманит – и огромный ржавый маховик родовой системы со скрежетом сдвигается с места. Лена оглядывается на свою Жизнь. Потом идет к ней. Потом обнимает ее. Группа замирает: это может быть только чудо, без вариантов.



***
Алиса 30-35 лет. Запрос: летняя работа с симптомом почти не дала результатов. Симптом не назван, предлагается работать втемную. В отношениях с каждым мужчиной повторяется один и тот же сценарий, осознается постфактум. Долгое интервью. «Мне стыдно». «Это противно». Сублимировать свой симптом в творчество – отказывается.

Но все начинается чуть раньше, чем интервью – когда она поднимается со своего стула неподалеку от меня и идет на клиентское место. Перехватывает дыхание: какая она роскошная, эта Алиса! И как она попала в эту скудную комнату с обтерханными коврами? Полтора десятка шагов наискосок через комнату – дивный нечаянный танец совершенного женского тела. В течение всего нескончаемого интервью слушаю плохо – смотрю, как звонкая сила играет и переливается: в жестах, мимике, интонациях.

Ставят Алису и Симптом. На роль Симптома она выбирает мужчину, на роль себя – тихую пожилую женщину в тусклых мешковатых одеждах. Заместительница Алисы со злостью толкает Симптом в спину. Едва он отходит, она снова вступает с ним в контакт, агрессивный, но непрекращающийся.

Ставят мать Алисы лицом к лицу с мужчиной-Симптомом. Ярость и отвращение: «Все бы ему оторвала!». Заместительница Алисы сидит у ног отца со счастливым детским лицом. Похоже, Алиса родилась от изнасилования.

Мастер пытается применить известный прием: разделяет мужчину на (чистую) Сущность и (дурной) Характер. В этот момент уже начинаю догадываться, что у него ничего не выйдет. Так и есть: мать и дочь, обе, остаются с Характером. Мастер морщит лоб: «Тут у вас путаница!». За руку уводит их к Сущности. Обе возвращаются к Характеру.

Имеют право, да.

И это их право выбрать того, кого они выбрали, вдруг начинает распаковывать словно бы спрессованные прежде «энергопакеты», высвобождать в тесное пространство комнаты такое количество сил, которого, кажется, и предполагать было невозможно.

Но, впрочем… возможно. Непонятая в минуту своего появления догадка явилась в те секунды, когда Алиса шла наискосок через комнату на клиентское место.

Мастер усаживает Алису рядом с собой, глубоко выдыхает и рассказывает «Жертвоприношение Авраама» в трех версиях. В первой версии Авраам убил вместо сына овцу. Во второй версии – убил сына и повесился. А в третьей – отказался убивать сына. Три финала: как смотрят все они друг на друга: Бог, Авраам, сын, жена…

Предлагает Алисе для мужчин, которых она любила, поставить – спектакль! Она задумывается: «Это может быть интересно…».


***
Пятую работу, ничего не объясняя, он переносит на следующий день. «Всем спасибо»… Экий вы чуткий инструмент Господень, товарищ Мастер. Все эту полноту мы можем теперь уносить с собою, всю целиком.


***
«Алиса, так вы – режиссер?». «Нет…». «Хотите, сделаю для вас эту постановку?». Не понимает. Уходит. С сожалением смотрю вслед: ее спектакль уже загудел во мне на все голоса…

Медлю выходить: такая плотная аура счастья висит в воздухе.

Подходит Лена, спрашивает совета. «Знаете, меня ждут в ресторане, ребята с моей работы. Я тут со всеми советуюсь, и мне говорят, что нельзя. Что надо теперь долго в одиночестве все переживать…». Ну что же, у всякого правила должны быть исключения. «Сегодня случилось чудо – жизнь ваша началась. Давайте-ка сейчас – в ресторан. И завтра с утра – в драматическую студию». «Ага, я уже договорилась, иду на занятия в январе…».

Мне хочется к следующему Новому году напроситься на крестины. Твердой рукой смиряю нетерпение сердца и замолкаю. Как вам подтвердит любой «от сохи» гинеколог, вопросы жизни и смерти решаются не на земле.



***
…Но кто же тогда автор сегодняшней дивной четырехактной драмы с одним отложенным эпилогом?
Tags: Ана_автор, практика и практики - БХ, практика и практики - расстановки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments